Услужливый молодой человек оторвался от любительницы собачек и стал приглашать Малкольма заходить еще, в любое время. Малкольм заверил его, что зайдет обязательно, потом развернулся и пошел к одной из стеклянных витрин.

— Пока я тебя дожидался, я купил здесь кубок, — сообщил он мне через плечо. — Хочешь посмотреть? Почти такой, как вот этот, — он указал на кубок за стеклом. — Я отдал его граверу.

Это была богато украшенная чаша изящной удлиненной формы, восемнадцати дюймов в высоту, и сделана она была из чистого серебра.

— Зачем тебе это? — спросил я.

— Не знаю. Еще не придумал.

— А… а что за гравировка?

— М-м… «Приз памяти Куши Пемброк». Неплохо звучит, правда?

— Да, — ответил я.

Отец бросил на меня косой взгляд:

— Я знал, что тебе понравится, — и зашагал к двери. — Так, а теперь — лошадь.

Как в старые добрые времена, думал я с полузабытым приятным ощущением в груди. Непредсказуемые поступки, которые могли оказаться тщательно продуманными, а могли — и нет; неудержимые желания, которые необходимо было немедленно удовлетворить… и время от времени, после всего этого, буйство страстей оказывалось забыто, как будто его никогда и не было. Приз памяти Куши Пемброк мог получить всемирную известность, а мог потускнеть и запылиться где-нибудь на чердаке: с Малкольмом ничего никогда нельзя было знать наверняка.

Я называл его Малкольмом, как и все остальные дети. Он сам приучил нас к этому, и я вырос, уверенный, что все так и должно быть. У других мальчиков могли быть папы, а у меня был отец — Малкольм.

Когда мы вышли из офиса «Эбури», он спросил:

— Как это обычно делается? С чего надо начинать?

— Э-э… Сегодня первый день элитного аукциона.

— Да? — спросил он, когда я замялся, не зная, как продолжить. — Ну, так пойдем.

— Я только подумал, что ты должен знать… самая низкая начальная цена сегодня — не меньше двадцати тысяч гиней.